Что скрывается за удобством онлайн-работы? От Форда до Zoom

1. Я стал уставать так, как раньше не уставал

Однажды я выбрал путь — быть музыкантом. Последние четыре года я преподаю гитару. Первые три из них — это «классический» формат: свой офис, стол, два человека с гитарами напротив друг друга и желание вырвать из этих деревяшек немного музыки. Последний год стал годом тотального онлайна, самоорганизации и вынужденного переосмысления собственной работы.

И этот опыт привёл меня к выводам, которые выходят далеко за пределы гитарных грифов.

Речь не про то, что мне надоела гитара или музыка, а про то, что появилось такое плотное, вязкое истощение. Такое, после которого ты вроде бы весь день сидел дома, никуда не ехал, ничего не таскал, но к вечеру ощущение, будто тебя кто-то колотил палками и голова раскалывается.

Для этого состояния уже давно придумали название — Zoom fatigue.

В живом разговоре мы считываем позу, дыхание, микродвижения, паузы, пространственную дистанцию. Экран обрезает половину этих сигналов, а мозг вынужден компенсировать недостающее. Микрозадержки связи мешают мозгу войти в состояние «потока», характерное для живой беседы. Случайные перебивания и прочие неловкости сильно портят этот «поток». Отсюда и чувство выжатости после нескольких часов «простого сидения в ноутбуке».

Есть и более приземлённая вещь: исчезает случайное движение. Раньше я хотя бы чистил машину от снега, открывал дверь, встречал человека, проходил по коридору, перестраивал внимание между дорогой и занятием. Теперь можно шесть-восемь часов провести почти в одной позе, в одном угле комнаты, в одном и том же световом пятне. И да, спортзал помогает. Но он не отменяет вопроса: почему работа, которая выглядит более комфортной, часто переживается телом как более тяжёлая?

2. «Здравый смысл»

Можно возразить: «Если онлайн так выматывает, что мешает вернуться в офис?»

Мешает здравый смысл. Тот самый, который в последние десятилетия стал почти религией. Смысл, который велит мне быть «гибким».

Онлайн действительно выгоден. Я перестал платить за аренду помещения. Снизил расходы на бензин. Освободил себя от привязки к одной локации. Теперь можно жить там, где дешевле, а работать по ценам большого города. Чистый доход растёт. График — мой. Начальников нет. Формально всё выглядит как маленькая история успеха: человек адаптировался ко времени, встроился в новую реальность, стал гибче и наконец начал распоряжаться собой сам.

Именно здесь возникает главный парадокс. То, что приносит больше выгоды, одновременно отнимает больше сил. То, что называется свободой, всё чаще ощущается как новая форма зависимости. То, что выглядит как рациональный выбор и здравый смысл, постепенно превращается в образ жизни, в котором все риски и издержки тихо оседают на плечи индивида. То есть меня. Это называется неолиберальная рациональность.

3. От стабильной институции к культу гибкости

Чтобы понять, почему это вообще кажется «здравым смыслом» и рациональностью, нужно выйти за пределы моего частного опыта.

Генри Форд говорил:

«Вы можете получить автомобиль любого цвета, при условии, что он чёрный».

Эта фраза идеально отражает суть: чёрный цвет выбрали не ради эстетики, а ради скорости высыхания краски. Производственная логика безжалостно диктовала условия потребителю.

Послевоенный индустриальный порядок — то, что часто описывают через язык фордизма, — опирался на массовое производство, устойчивые институты, более длинные карьерные траектории и более понятные правила. В нём хватало монотонности, принуждения и тупой производственной жестокости. Но у неё была одна черта, которую нынешний порядок размывает: значительная часть рисков и организации труда всё же находилась на стороне институции.

В сфере образования и культуры это выражалось по-своему. Музыкальный педагог существовал не только как отдельный продавец своих услуг, но и как часть институции. У него были статус, социальная «рамка», программа, часто — более устойчивое положение. Он мог сосредоточиться на передаче навыка, а не на непрерывной саморекламе. Ему не нужно было каждый день доказывать рынку, что он по-прежнему актуален.

В 1970-х система сломалась. Человеку больше не нужен был просто холодильник — ему нужен был красный холодильник в стиле ретро, или умный холодильник, или сверхтихий, или мегахолодильник в форме Бэтмена... Продавать одно и то же миллионам людей стало невозможно. Технологии это ускорили. Цифровые платформы довели до крайности. То, что раньше было техническим требованием бизнеса, постепенно стало моральной нормой для самого работника:

• Будь гибким.
• Переучивайся и получай смежные навыки.
• Будь эффективным.
• Будь мобильным.
• Будь всегда доступным.

Переход от продажи одинаковых вещей к продаже различий и стилей потребовал изменения самого человека. Эту эволюцию логики капитала хорошо видно по культурным образам эпохи. В «Безумцах» продают уже не вещь, а стиль и статус. А «Мне бы в небо» с Джорджем Клуни нормализует мобильность и оторванность от корней, где человеческие связи безжалостно проигрывают логике эффективности.

Неолиберальная эпоха сделала из гибкости не просто экономический принцип, а этический идеал — призму, через которую в принципе нужно смотреть на мир. Именно в этот момент на человека всё чаще стали смотреть не как на того, у кого есть место в обществе, права и право на устойчивую жизнь, а как на личный проект, который должен постоянно развивать себя, повышать свою ценность, адаптироваться и сам справляться с последствиями системы. Как человеческий капитал. Ты маленькое предприятие, которое обязано грамотно управлять собой, своим временем, своими навыками, своими рисками и даже своим здоровьем и выгоранием.

Именно поэтому мой переход в онлайн выглядит таким «естественным». Не потому, что это лучший способ жить и работать, а потому, что вся логика эпохи подталкивает к одному и тому же выводу: настоящий взрослый человек должен уметь адаптироваться («вертеться»), сам себя собрать и не задавать лишних вопросов.

4. Новый рабочий класс

Я могу защитить онлайн-преподавание и назвать это настоящим прогрессом. У него есть реальные преимущества. И как преподаватель я это прекрасно вижу. Короткие видео с нескольких ракурсов, аудиоразборы, табулатуры, шпаргалки, запись сложных моментов, возможность переслушать материал после урока — всё это действительно делает обучение удобнее. Некоторые вещи онлайн даже усиливает. Часть объяснений становится точнее, чем в офлайне, где ты иногда рисуешь схему на коленке и надеешься, что ученик её не забудет по дороге домой.

Технически это прогресс. Но технический прогресс не отменяет социального регресса.

Потому что вместе с новыми инструментами я получил и новую позицию в системе труда. Я стал тем, кого всё чаще называют прекарным работником: человеком, который формально свободен, но живёт в режиме постоянной нестабильности. Этот новый рабочий класс Гай Стэндинг назвал прекариатом.

Вот чем характеризуется этот класс:

• Риски индивидуализированы. Если у меня что-то ломается дома — это мой вопрос. Если я заболел — это мой вопрос. Если ученик отменил занятие, курс не купили, алгоритм охватов просел, подписка подорожала, сервис перестал работать, площадка изменила правила, россиянам заблокировали оплаты картой — это тоже мой вопрос.
• Издержки больше не размазаны по институции. Они оседают на одном человеке, который сидит у себя дома и называет это самостоятельностью.
• У такого работника нет прочной защиты. Нет полноценного больничного. Нет отпуска в нормальном смысле слова. Нет гарантии, что платформа, через которую он получает клиентов, не начнёт завтра жить по другим правилам. Нет устойчивой коллективной формы, которая могла бы сказать: вот здесь проходит граница допустимого.
• График формально свободный, но по факту нестабильный. Ты вроде сам распоряжаешься временем, но на деле подстраиваешься под чужие окна, срочные запросы, отмены, переносы и необходимость ловить любой заказ. Рабочий день легко расползается на вечер, а выходные перестают быть по-настоящему выходными.
• Граница между работой и жизнью размывается. Ты постоянно немного “на работе”: отвечаешь на сообщения, проверяешь записи, думаешь о клиентах, допиливаешь материалы, следишь за сервисами и платформами. Даже отдых начинает ощущаться как пауза между задачами, а не как восстановление.

Зато есть свобода. Наверное.

И если кажется, что это разговор только про периферию, про слабые экономики и страны, где “всё и так плохо”, — нет. Даже шведский рынок труда, который десятилетиями подавался как образец защищённости и социальной устойчивости, переживает эрозию этой модели. Иными словами, если прекаризация въедается даже туда, где долго существовали сильные профсоюзы и социальная защита, то это уже не локальная аномалия, а общая тенденция.

Платформенный труд лишает нас защиты и солидарности. Но культура показывает, куда эта логика движется дальше, если довести ее до абсолюта — там, где от работника требуют не только гибкости, но и полного отчуждения от собственной жизни. Сериал «Разделение» (Severance) строится на одной радикальной предпосылке: сотрудникам хирургически разделяют память на «рабочую» и «внерабочую», а сюжет крутится вокруг попытки понять, что именно работа делает с человеком при таком предельном разделении.

Сам Apple подает шоу как историю об «экстремальном work-life balance», а создатель сериала признавался: снимая шоу о выгорании, он сам оказался на грани и был вынужден искусственно выстраивать границы, чтобы не сломаться.

Герои «Разделения» идут дальше чем просто прекариат. Innies (разделенные) — это форма радикально незащищённого, несвободного и отчуждённого труда, где у работника отнимают не только гарантии, но и саму полноту субъектности. У него нет биографии вне работодателя, нет внешнего мира, нет права на отказ, нет возможности пересогласовать условия собственного существования. Его жизнь не просто подчинена компании — она ею произведена. Это и есть предельная мечта капитала: получить не просто лояльного сотрудника, а специально выделенную рабочую версию человека.

Является ли такой «выбор» героев свободным, если альтернативой ему служит бедность в маленьком городе, где других рабочих мест просто нет? Сколько ещё таких городков в реальном мире?

К слову, в финале второго сезона сам Эриксон связывает развитие шоу именно с темой рабочей солидарности, то есть с осознанием общности положения и борьбы за лучшие условия.

Сегодня капитал пытается решить проблему иначе — через автоматизацию и искусственный интеллект. Конечно, мое положение не сопоставимо с хирургическим рабством. Но «Разделение» важно здесь не как буквальная метафора, а как демонстрация конечной логики системы: капитал стремится к работнику, у которого нет жизни вне работы. Моя прекаризация — это первые шаги в сторону этой фантазии.

5. Предприниматель ли я на самом деле?

Современный миф звучит так: «Ты сам себе начальник». В нём есть что-то очень соблазнительное. Никакого офиса. Никакого контроля сверху. Сам ставишь цену. Сам выбираешь график. Сам выстраиваешь модель своего проекта.

Но проблема в том, что эта свобода часто существует только на поверхности.

Абсолютно независимого труда вообще почти не бывает. Но одно дело — зависеть от инфраструктуры, на условия которой ты можешь влиять хотя бы косвенно, через коллективную силу, переговорную позицию, запас прочности или собственные активы. И совсем другое — зависеть от неё как от среды, которая может в одностороннем порядке поменять правила твоего выживания, а ты почти ничем не можешь ей ответить.

У меня есть хороший компьютер, камера, микрофон, гитара. Мои инструменты труда принадлежат мне, но не мне принадлежит ключевая инфраструктура, через которую мой труд становится доходом.

Именно в этой зоне и возникает современная прекаризация — когда человек формально работает на себя, но структурно остаётся уязвимым перед платформами, алгоритмами и нестабильным спросом.

• Не я владею платформами связи (Zoom).
• Не я владею площадками обнаружения клиентов (Avito, Profi, Yandex, VK).
• Не я определяю условия доступа.
• Не я управляю алгоритмами видимости.
• Не я контролирую платёжные «рельсы», подписки, обновления, политику сервиса и режим допуска к аудитории.

В экономической теории навыки, знания, здоровье и способность к труду часто описываются как человеческий капитал. Мой “стартовый капитал” — это, по сути, я сам: навыки, нервная система, время, внимание, эмоциональная устойчивость, мои выходные, моя способность не развалиться.

Если бы я вместе с другими преподавателями мог объединиться и реально влиять на решения таких инфраструктур, как Zoom или Яндекс, — это был бы уже совсем другой разговор. Но логика системы здесь предельно проста: платформам не нужна субъектность пользователей как источник совместного управления; им нужна предсказуемая и прибыльная работа инфраструктуры.

Важно оговорить одну вещь, чтобы не возводить всё в абсолют: далеко не любой ИП — это прекариат. Настоящее предпринимательство предполагает накопление активов, возможность масштабироваться, делегировать и — самое главное — обладать переговорной властью на рынке. Владелец стоматологии или кофейни — это предприниматель. У него свои риски, но у него есть и активы, которые работают на него, и пространство для маневра.

Возможно, вы возразите: «Но ты же можешь пойти дальше! Найти других преподавателей, открыть онлайн-школу, и тогда у тебя будет капитал, который работает без тебя».

Да, теоретически этот путь существует. И именно эта теоретическая возможность — главный аргумент системы. Она говорит: «Если ты страдаешь, это твой личный провал. Ты просто не захотел масштабироваться». Но здесь важно понимать две вещи.

Во-первых, переход из «продавца своего времени» в «владельца бизнеса» требует принципиально иных ресурсов: стартового капитала, управленческих навыков, готовности к финансовым рискам совсем другого порядка. Это не просто «следующий шаг» в карьере преподавателя, это смена социальной роли, доступная единицам. Нельзя требовать от каждого гитарного педагога стать Илоном Маском от музыки, чтобы он заслужил право на базовую устойчивость.

Во-вторых, даже если этот переход произойдет, прекарность никуда не исчезнет — она просто будет передана по цепочке вниз. Основатель онлайн-школы неизбежно наймет таких же фрилансеров и самозанятых, которые будут нести все те же риски: нерегулярный доход, отсутствие больничных, зависимость от платформ. Став капиталистом, я лишь воспроизведу систему, лишь сменю место — с того, кем эксплуатируют, на того, кто эксплуатирует. Проблема прекаризации от этого не решается, она просто тиражируется.

В моем же текущем положении я не накапливаю капитал, я продаю собственное время и навыки. Я не могу «масштабировать» себя: нанять пять других «себя», чтобы преподавать на моих условиях. Разница между мной и владельцем бизнеса фундаментальна: он владеет инфраструктурой, генерирующей доход, а я владею только собственной нервной системой и гитарой.

В платформенной экономике статус ИП или самозанятого чаще всего означает не обретение реальной автономии, а юридическую фикцию. Это удобный способ системы снять с себя ответственность: ты не наёмный работник — значит, тебе не платят больничный; ты формально «предприниматель» — значит, сам разбирайся с поломкой техники, отменами и просадками алгоритмов. Имея статус ИП, человек сплошь и рядом остаётся в серой зоне: он выполняет функцию наёмного работника, но несёт издержки предпринимателя, не имея его доходов и защиты.

И здесь возникает ещё один парадокс. Образованная молодёжь в России нередко идёт на платформы и оформляет ИП не только от безысходности, но и потому, что хочет уйти от авторитарной культуры управления и рутины стандартной занятости. Это тоже стратегия — попытка сохранить внутренний локус контроля, личный ритм жизни, ощущение самостоятельности. Но именно здесь и скрыта ловушка: стремясь к свободе от старых офисных иерархий, человек нередко попадает в более тонкую и тотальную форму самоэксплуатации.

6. Самоэксплуатация как новая «норма»

Серия “Nosedive” из “Черного зеркала” (Black Mirror) показывает утрированную версию общества внутреннего контроля. Человек буквально живёт в режиме постоянного самонаблюдения: каждое лицо, каждый жест, каждая интонация становятся частью рейтинга и самоконтроля. Чтобы не выпасть из социально-экономической иерархии, тебе нужно быть “лучшей версией себя”: подтянутым, остроумным, сдержанным и дисциплинированным. Мы все узнаём в этом мире что-то знакомое.

Ты настраиваешь OBS, свет, сцену, звук, плагины, камеры, переключения, записи, файлы, напоминания в календаре, каналы связи. Часть этой работы тебе может даже нравиться. Мне, например, многое в этом действительно интересно, и мне действительно повезло, что я учился на звукооператора и могу в этом разбираться. Но сам факт интереса не отменяет главного: это огромный пласт труда, который платформа фактически требует для конкурентоспособности, но за который никто отдельно не доплачивает. Никто не произносит это вслух. Но это подразумевается.

Ты не просто должен хорошо преподавать. Ты должен быть достаточно технологичен, достаточно собран, достаточно заметен, достаточно удобен, чтобы оставаться на плаву. Это уже не дополнение к профессии. Это новая профессия, пришитая к старой без отдельной оплаты.

• Что-то я устал — значит, не потянул тайм-менеджмент, надо найти время на отдых.
• Заболел или поранился — плохо следил за собой, надо бы питаться правильно и идти в зал.
• Нет клиентов — плохо продавал себя.
• Срываешься — не умеешь в дисциплину, я должен быть идеальным и выдерживать любое давление.

Это и есть одна из самых эффективных форм власти. Это уже не обычная саморефлексия. Это внутренний менеджер, который разговаривает с тобой от имени среды.

Здесь важно одно уточнение: проблема не в дисциплине как таковой. Человеку вообще нужна саморегуляция. Без неё невозможно ни искусство, ни ремесло, ни внятная жизнь. Проблема там, где саморегуляция превращается в обязанность постоянно поддерживать собственную рыночную пригодность. Отдых перестает быть восстановлением, становясь ремонтом ресурса. Забота о себе перестает быть жизнью, превращаясь в сервисное обслуживание. А психика становится ещё одним участком производства.

Именно поэтому серия Nosedive из «Черного зеркала» считывается сегодня не как фантастика, а как утрированная документалистика. Современный труд движется в сторону, где от человека всё чаще требуют не просто усилия, а постоянной готовности быть функциональным, собранным, продаваемым и психологически управляемым.

Самоэксплуатация работает лучше прямого приказа именно потому, что переживается как свобода. Это чистая психополитика.

7. КАПИТАЛИСТИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ, или «Так найди нормальную работу»

Самый распространённый ответ на всё это звучит очень взросло: не нравится — уходи. Найди нормальную работу. Перестань ныть. Никто тебя не держит.

Этот ответ кажется разумным ровно до того момента, пока мы не замечаем, что он всегда переводит системную проблему в язык частного характера.

Да, отдельный человек может уйти. Может поменять сферу. Может найти более стабильное место. Но если всё больше труда строится через платформы, краткосрочные договорённости, постоянную самопрезентацию, гибридную занятость и индивидуальный перенос риска, то вопрос уже не в том, насколько ловко один человек выбрался. Вопрос в том, какая форма труда становится нормой.

Тенденция здесь уже давно не частная.

По данным ФНС, число самозанятых с 2024 по 2026 выросло с 10 млн до 15,4 млн. Но важен не только рост сам по себе, а то, как меняется сам рынок труда. По данным НИУ ВШЭ, охват занятости через цифровые платформы среди россиян 18–72 лет вырос с 14,6% в 2022 году до 16,0% в 2024-м.

Сами мотивы тоже говорят о многом. В 2024 году 36,2% занятых на цифровых платформах прямо сказали, что пришли туда не от хорошей жизни, а потому, что не смогли найти другую работу, которую можно выполнять из дома. При этом 54,5% оформляли такую работу полностью или хотя бы частично официально — то есть речь идёт уже не о маргинальной подработке, а о заметном сегменте рынка.

На этом фоне государство ещё и усиливает контроль: приказ Минтруда № 685н, вступивший в силу 10 января 2026 года, ужесточил признаки, по которым можно заподозрить подмену трудовых отношений схемой с самозанятыми. Компании начинают бояться долгосрочных отношений с самозанятыми, нанимая их на короткий "поток", а нестабильность работника только растет.

И это не только российская история. По данным Европейского агентства по безопасности труда, в 2025 году 29% работников в странах ЕС сообщали о стрессе, тревоге или депрессии, связанных с работой и цифровизацией, и дистанционный формат работы выделяются как одни из ключевых факторов роста этого показателя. Международная организация труда отдельно подчёркивает, что занятость через цифровые платформы часто не даёт базовых гарантий — оплачиваемого отпуска, больничного и пенсионной защиты.

Даже Швеция, которую любят приводить как образец защищённого труда, показывает ту же трещину: с 1990 года доля временной занятости там выросла примерно с 10% до 17%, уже в 2016 году через цифровые платформы там были заняты до 410 тысяч человек, а женщины, люди с низким образованием и родившиеся за пределами Швеции имели примерно в 3–4 раза более высокий риск оказаться в прекарной занятости. Причём сам исследователь оговаривает, что официальные регистры хуже видят серую и полуформальную занятость, так что реальная картина может быть ещё жёстче.

Сегодня миллионы людей работают как самозанятые, фрилансеры, платформенные исполнители и т. д. И многие действительно называют это свободой — не потому, что всё хорошо, а потому, что другой язык им почти не предложен.

И вот здесь становится понятнее, что имел в виду Марк Фишер, когда писал о капиталистическом реализме. Это не просто вера в рынок. Это более глубокая вещь: ощущение, что другой "язык" невозможен. Что единственный зрелый ответ на нестабильность — адаптироваться ещё лучше. Что если ты не выдерживаешь, то проблема в тебе, а не в том, как устроены правила. Что жалоба на систему — инфантильность, а бесконечная перенастройка себя — взрослая норма.

Система не просто навязывает правила. Она формирует воображение. Учит нас воспринимать собственную уязвимость как личный проект по самосовершенствованию.

Проблема в том, как мы научились описывать происходящее. Мы называем это свободой даже тогда, когда речь идёт о распылённом, одиночном, плохо защищённом труде, в котором человек одновременно и работник, и менеджер, и отдел контроля качества над собственной психикой. Система побеждает, когда ты сам начинаешь называть одиночную уязвимость свободой, а хроническое самопринуждение — ответственностью.

8. Что с этим делать?

Очевидный, но недостаточный ответ — беречь себя. Спать, гулять, заниматься телом, отключать уведомления, учиться ставить границы. Всё это нужно. Но если остановиться только здесь, мы снова сведём общественный вопрос к личной гигиене.

Проблема ведь не в том, что люди внезапно разучились отдыхать. Проблема в том, что всё больше форм труда устроены так, что отдых, болезнь, выпадение из ритма, эмоциональная перегрузка и простая человеческая конечность начинают переживаться как личная поломка, а не как нормальная часть жизни, которую должна учитывать сама социальная организация работы.

Нам нужен язык, в котором выгорание — это не просто личный сбой, а политический симптом. В котором хроническая усталость от “свободной” работы перестаёт считаться моей личной недоработкой. Нужны новые формы солидарности и защиты для тех, кто формально независим, а фактически остаётся один на один с рынком, платформой, подпиской, инфляцией и собственными нервами.

Альтернатива — это не мир без риска и не отказ от технологий. Речь о другом распределении риска, власти и защиты. Не о том, чтобы уничтожить гибкость, а о том, чтобы перестать оплачивать её в одиночку собственным телом и психикой. Универсальная социальная защита, права для платформенных работников, новые формы солидарности, кооперативные и общественные цифровые инфраструктуры — всё это не фантазии, а уже существующие направления борьбы.

И это уже происходит. В Евросоюзе принята директива о платформенном труде: она усиливает защиту работников и ограничивает бесконтрольное алгоритмическое управление. Международная организация труда продвигает идею универсальной социальной защиты, потому что старая модель — один работодатель, одна стабильная работа на всю жизнь — всё хуже описывает реальность. А на практике уже существуют кооперативные цифровые платформы, где инфраструктура создаётся не для выжимания ренты из чужой нестабильности, а в интересах самих работников (вроде CoopCycle).

Вот на такие направления и стоит ровняться. На такие модели, где технологии, право и защита начинают работать в интересах трудящихся, а не только владельцев платформ. Наивно не думать, что возможно иначе. Наивно как раз считать, что нынешняя форма труда — последняя и естественная.

Если ты работаешь с температурой, потому что потеряешь доход, — это не свобода.
Если ты не можешь отключить уведомления, потому что боишься потерять клиента, — это не автономия.
Если твой выходной всегда потенциально рабочий, — это не самостоятельность.
Если твоя жизнь превращается в бесконечное обслуживание собственной пригодности к рынку, — это не самореализация.

Это эксплуатация. Просто теперь она говорит более вежливым голосом, живёт у тебя в голове и очень любит слова «выбор», «свобода» и «здравый смысл».

▌